Мы вышли из сада с пустыми руками,
но ладони помнили вес плодов,
глаза — свет между листьями,
язык — дикий мёд.
С тех пор подбираем всё, что блестит —
не от жадности, а от тоски по дому.
На закате держим камеру, как святыню.
Берём отпечатки с мест, где когда-то знали себя по-настоящему:
арка, тень голубя в полёте,
чужое лицо в окне поезда.
Читаем мир, как старую книгу,
где на каждой странице написано:
«Свет ещё тёплый».
Стол — алтарь памяти.
Тарелка — карта пути.
Клубника — красная планета детства.
Хлеб, разломанный руками,
громче любой проповеди.
Глоток — и кухня оживает:
обои становятся лесом,
линолеум — лугом,
и невидимый гость садится напротив,
тянется за солью.
Падение длилось секунду.
Погоня — всю жизнь.
И всё, что мы ловим на бегу, — это хлеб, который мы не допекли, но уже пробуем.
Мы гонимся за красивым — не чтобы владеть, а чтобы вспомнить.
За вкусным — не чтобы насытиться, а чтобы вернуть себя.
Называют это чревоугодием.
А это — тоска по дому.
Рай не потерян. Он рассыпан по миру.
Осколки:
блик на кувшине,
капля масла на помидоре,
крошка сахара на столе,
запах дождя на асфальте —
сад снова дышит.
Наше дело — собирать.
Не в музей, а на пир.
И когда всё красивое соберётся в один взгляд,
а вкусное — в один глоток,
мы поймём, смеясь и плача:
не мы искали Рай.
Рай вёл нас домой —
запахом хлеба,
светом в окне,
всем тем прекрасным,
что оказалось Его рукой на плече.
Наблюдая.
Примешь ли ты блеск осколка за сам Свет?
Вкус крошки — за Пир?
Quod erat demonstrandum.
Суп остывает.
Свет ложится на скатерть.
Тишина за окном — того же цвета, что и в детстве.
Закрой тетрадь.
Садись.
Вкуси.
Смотри.